Category: спорт

Plato

Поварская сноровка для души - красноречие

  Сократ. Однако же и душе, и телу, по-твоему, свойственно состояние благополучия?
Горгий. Да.
Сократ. Но бывает и мнимое благополучие, а не подлинное? Я хочу сказать вот что: многим мнится, что они здоровы телом, и едва ли кто с легкостью   определит, что они нездоровы, кроме врача или учителя гимнастики.
Горгий. Ты прав.
Сократ. В таком состоянии, утверждаю я, может находиться не только тело, но и душа: оно придает телу и душе видимость благополучия, которого в них на самом деле нет.
Горгий. Верно.
Сократ. Так, а теперь, если смогу, я выскажу тебе свое мнение более отчетливо. Раз существуют два предмета, значит, и искусства тоже два. То, которое относится к душе, я зову   государственным, то, которое к телу, не могу обозначить тебе сразу же одним словом, и, хоть оно одно, это   искусство попечения о теле, я различаю в нем две части: гимнастику и врачевание. В государственном искусстве первой из этих частей соответствует искусство законо- с дателя, второй — искусство судьи. Внутри каждой пары оба искусства связаны меж собою — врачевание с   гимнастикой и законодательство с правосудием, потому что оба направлены на один и тот же предмет, но вместе с тем и отличны друг от друга. Итак, их четыре, и все постоянно пекутся о высшем благе, одни — для тела, другие — для души, а   угодничество, проведав об этом — не узнав, говорю я, а только догадавшись! — разделяет само себя на четыре части, d укрывается за каждым из четырех искусств и   прикидывается тем искусством, за которым укрылось, но о   высшем благе нисколько не думает, а охотится за   безрассудством, приманивая его всякий раз самым желанным наслаждением, и до такой степени его одурачивает, что уже кажется преисполненным высочайших достоинств. За врачебным искусством укрылось поварское дело и прикидывается, будто знает лучшие для тела кушанья, так что если бы пришлось повару и врачу спорить, кто из них двоих знает толк в полезных и вредных в кушаньях, а спор бы их решали дети или столь же безрассудные взрослые, то врач умер бы с голоду. 465 Вот что я называю угодничеством, и считаю его постыдным, Пол,— это я к тебе обращаюсь,— потому что оно устремлено к наслаждению, а не к высшему   благу. Искусством я его не признаю, это всего лишь   сноровка, ибо, предлагая свои советы, оно не в силах разумно определить природу того, что само же   предлагает, а значит, не может и назвать причины своих действий. Но неразумное дело я не могу называть искусством. Если у тебя есть что возразить по этому поводу, я готов защищаться. ь За врачеванием, повторяю, прячется поварское угодничество, за гимнастикой таким же точно   образом — украшение тела: занятие зловредное, лживое, низкое, неблагородное, оно вводит в обман линиями, красками, гладкостью кожи, нарядами и заставляет гнаться за чужой красотой, забывая о собственной,   которую дает гимнастика. 498 Чтобы быть покороче, я хочу воспользоваться   языком геометрии, и ты, я надеюсь, сможешь за мною уследить: как украшение тела относится к   гимнастике, так софистика относится к искусству   законодателя, и как поварское дело — к врачеванию, так   красноречие — к правосудию. Я уже говорил, что по   природе меж ними существует различие, но вместе с тем они и близки друг другу, и потому софисты и ораторы топчутся в полном замешательстве вокруг одного и   того же и сами не знают толком, какой от них прок, и всем остальным это непонятно. Действительно, ведь если бы не душа владычествовала над телом, а само оно над собою, и если бы не душою различали и отделяли поварское дело от врачевания, но тело судило бы само, пользуясь лишь меркою собственных радостей, то было бы в точности по слову Анаксагора , друг мой Пол (ты ведь знаком с его учением) : все вещи смешались бы воедино — и то, что относится к врачеванию, к   здоровью, к поварскому делу, стало бы меж собою   неразличимо. Что я понимаю под красноречием, ты теперь   слышал: это как бы поварская сноровка не для тела, а для души.