Category: наука

Category was added automatically. Read all entries about "наука".

я2

Андрусов Николай Иванович - дед Анатолия Николаевича Афанасьева

http://www.ihst.ru/projects/emigrants/andrusov.htm

АНДРУСОВ НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ
/07 (19).12.1861, Одесса, Россия - 27.04.1924, Прага, Чехия/,
геолог, палеоэколог.
В годы учебы в Керченской гимназии А. увлекся археологией и зоологией, собрал свою первую коллекцию окаменелостей. Поступил в Новороссийский университет, имея солидную книжную и практическую подготовку в области геологии и морской фауны. Увлекательные университетские лекции по зоологии И.И.Мечникова, занятия в геологическом кабинете под руководством профессора И.Ф.Синцова окончательно сформировали интересы юного исследователя в избранной области науки. Начиная с 1882 г. студент А. стал выезжать в летний период по заданию Новороссийского общества естествоиспытателей на Керченский полуостров для проведения геологических исследований. В 1884 г. вышла его первая научная работа "Заметки о геологических исследованиях в окрестностях города Керчи".

По окончании университета А., благодаря ходатайству профессоров А.О.Ковалевского и В.В.Заленского, был направлен на 2-годичную научную стажировку за рубеж. В Европе он получил возможность прослушать лекции и работать с крупными учеными - Э.Зюссом, М.Неймаром, И.Вальтером, К.Циттелем, С.Брусиной и др. Молодой ученый хорошо изучил геологию материка в районе Германии, Франции, Италии.

После возвращения из-за рубежа А. получил предложение заниматься подготовкой к профессорскому званию в Санкт-Петербургском университете. В 1888 г. он успешно сдал магистерские экзамены, а в 1890 г. защитил диссертацию на тему "Керченский известняк и его фауна".

Еще до защиты диссертации А. решил вернуться в родное Черноморье. В 1889 г. он переехал в Одессу, где получил должность лаборанта Геологического кабинета. Совместно с профессором А.В.Клюссовским им был разработан проект Черноморской глубокомерной экспедиции, которая состоялась в 1890 г. Экспедиция, в состав которой, помимо А., входили И.Б.Шпиндлер и Ф.Ф.Врангель, получила замечательные научные результаты. Были найдены, в частности, остатки послетретичной фауны каспийского типа, открыта зараженность глубоководья сероводородом, что дало понимание многих особенностей Черноморского бассейна.

В 1889 г. А. женился на дочери выдающегося археолога Г.Шлимана - Надежде. В 1891 г. семейные обстоятельства (смерть тестя) вынуждили А. выехать за рубеж. Эту поездку ученый использовал для расширения своих геологических и океанографических знаний: он посетил Сорбону и Загребский университет, участвовал в Съезде британских натуралистов, где познакомился с крупными учеными.

По возвращении в Россию А. работал приват-доцентом Петербургского университета, уделяя в этот период основное внимание исследованиям по океанографии. В 1894 г. он организовал экспедицию на турецком корабле "Селяник" в Мраморное море. Было получено много новых данных по обмену вод Черного и Средиземного морей, их глубинной фауны, а также геологического происхождения прилегающего района. Еще одну плавательную экспедицию на судне "Красноводск" А. осуществил в 1897 г., когда его научные интересы оказались связанными с другим водным бассейном - Кара-Бугаз.

С 1896 г. А. работал в Юрьевском (Тартусском) университете. В 1897 г. исследователь защитил в Петербургском университете докторскую диссертацию, посвященную дрейсенам. Эта работа была удостоена Ломоносовской премии Российской Академии наук. В дальнейшем основным объектом научных трудов А. стала геологическая история Понто-Каспийского бассейна и стратиграфия неогена. Он работал в Румынии, Крыму, на Кавказе, с 1901 г. организовал регулярные экспедиции в Закаспийский район, давшие ему большой исследовательский материал.

В 1905 г. А. стал заведовать кафедрой геологии в Киевском университете. Многие из его учеников (М.В.Баярунас, В.В.Мокринский, Б.Л.Личков, С.А.Гатуев и др.) стали в дальнейшем известными учеными. Работая в Киеве, А. занимался стратиграфией неогена юга России с использованием палеонтологического метода. Стратиграфические исследования А. на основе детальных палеографических реконструкций получили признание во всем мире.

В 1912 г. А. вернулся в Санкт-Петербург, где стал работать в Геологическом комитете. В 1914 г. Российская Академия наук, отмечая его значительные научные достижения, избрала А. своим действительным членом. Став академиком, он сосредоточил усилия на организации работы Геологического музея, издании под его эгидой "Трудов" и "Геологического вестника". Погруженный в научные исследования, ученый не проявил интереса к революционным событиям 1917 года, однако последствия этих событий изменили его жизнь. Трудности со снабжением, топливом, продовольствием и т.п. нарушили работу Геологического музея. А. начал искать возможность перебраться в более теплый и спокойный район России. Летом 1918 г. ученый был командирован Академии наук в Крым. Здесь он занимался исследованиями на берегах Керченского пролива и преподавал в Таврическом университете. В Крыму находились его дети: Вера, Марианна, Вадим и Дмитрий. Не было лишь старшего сына Леонида, который отправился с биологической экспедицией на Кольский полуостров. В октябре 1919 г. А. получил известие об его трагической гибели. Collapse )

Очень интересные письма Андрусова Вернадскому 1906-1920 гг. Университетская, научная, общественная жизнь. Интересно об украинском языке, его использовании в науке. http://histans.com/LiberUA/978-966-02-6599-8/5.pdf
я2

Философы против исследователей

Жесточайшим нападкам подвергалась атомистическая теория со стороны многих философов. Артур Шопенгауэр утверждал в своем сочинении «Мир как воля и представление», что химические атомы Берцелиуса являются лишь формой выражения тех относительных количеств, в которых вещества вступают друг с другом в химические соединения; поэтому следует считать атомы, по существу, лишь арифметическими понятиями, лишь «расчетными единицами» (Rechenpfennige). В другом сочинении - «О философии естествознания» - он бранит химиков, называя их «невежественными аптекарями, занимающими профессорские кафедры», и говорит, что они «с таким детским самомнением и с такой уверенностью толкуют об эфире и его колебаниях, об атомах и о прочих глупостях, как если бы они все это видели и трогали руками». В конце XIX столетия возникла целая школа физиков и философов, которая осуждала все попытки атомистической теории проникнуть во внутренний механизм явлений: эти философы признавали достойным изучения только непосредственное ощущение предметов внешнего мира и отвергали всякие стремления объяснять их наблюдаемые свойства (их цвет, твердость, температуру и т. п.) при помощи атомов, которые настолько малы, что наши органы чувств не могут их наблюдать непосредственно. (Уничтожающую критику учений этой философской школы можно найти в книге В. И. Ленина «Материализм и эмпириокритицизм».) Выдающиеся представители этой школы (Мах, Дюгем, Оствальд) выставляли против теории атомов те же самые возражения, какие в свое время выставил Шопенгауэр. Все они единодушно сходились в том, что «атомистической теории следовало бы уже давно истлеть в пыли библиотек», как выразился Вильгельм Оствальд в своих лекциях по философии природы, которые он читал в Лейпцигском университете летом 1901 года.

Из книги Матвея Бронштейна "Атомы и электроны"
я2

Электронное издание работ Н. Афанасьева


К наступающему 120-летию мы вместе с Виктором Александровым готовим издание трудов протопресвитера Николая Афанасьева. Начнем со сборника статей, выверенных и исправленных нами, и постараемся продолжить изданием всех основных работ. Все будем публиковать сначала в электронном виде. Доходы пойдут на оплату перевода статей, выходивших по-французски, а также на книжное издание.

Вселенские соборы by Николай Афанасьев (eBook) - Lulu
http://www.lulu.com/shop/search.ep?keyWords=%D0%92%D1%81%D0%B5%D0%BB%D0%B5%D0%BD%D1%81%D0%BA%D0%B8%D0%B5+%D1%81%D0%BE%D0%B1%D0%BE%D1%80%D1%8B&categoryId=100501

www.lulu.com
Buy Вселенские соборы by Николай Афанасьев (eBook) online at Lulu. Visit the Lulu Marketplace for product
я2

Какой цвет у российского флага?

Заинтересовал меня этот вопрос после постовhttp://ailoyros.livejournal.com/421740.html и http://klangtao.livejournal.com/141303.html .

Синий? Лазоревый? Голубой (кое-где пишут).

Любопытно, что так же по разному называют цвет мундиров/погон жандармов/ГБ/ФСБ. Его еще и васильковым называют.

Но вот наука (каждый охотник знает где сидит фазан) утверждает, что голубой и синий разные цвета спектра, а васильковый и лазоревый оттенки синего. Мне думается, что разные оттенки. Хочется развести как-нибудь, если это возможно,  символику "органов" и символику государства Российского (синий - цвет Богородичный).
я2

Новости с переднего края богословской науки

Бакалавр СФИ Володя Коваль-Зайцев наметил пути развития и углубления экклезиологии о. Н. Афанасьева!

"Соискателю удалось, с одной стороны, целостно показать основные достижения и заслуги протопр. Николая Афанасьева как одного из зачинателей традиции евхаристического возрождения, а с другой — наметить пути дальнейшего ее развития и углубления. Главная опора этой традиции — опыт реальной церковно-общинной и братской жизни."
я2

Стилианопулос о библеистике

Учебник профессора греческой семинарии Святого Креста в США прот. Федора Стилианопуло изучают во многих университетах.
Недавно она была переведена на украинский язык.
Я перевел некоторый отрывки из этой книги на русский.

Современная библейская наука
(отрывки из книги проф. прот. Ф. Стилианопулоса
The New Testament: An Orthodox Perspective. Holy Cross Orthodox Press 1997).

Осведомленное и ответственное чтение Писания не может обойти вызова науки. Наука – это концентрированное и систематическое изучение предмета, чрезвычайно плодотворная и достохвальная деятельность, которая так же стара, как цивилизация. Древние египтяне и вавилоняне имели своих учителей мудрости. Евреи, греки и римляне высоко ценили учение и образование. Сама по себе Библия является продуктом учености и содержит примеры научной деятельности. Например, книга Сираха ясно указывает на одного из учителей Израиля, имевшего школу и создавшего эту книгу, позднее переведенную на греческий язык его племянником. Евангелие от Матфея, написанное христианским учителем, который вынес «из своей сокровищницы новое и старое» (Мф. 13:52), свидетельствует о тщательном интеллектуальном труде по собиранию поучений Иисуса в длинные беседы, такие как Нагорная проповедь (Мф. 5-7). Ап. Павел, бывший фарисей и образованный полиглот и законник, был способен дать обширную аргументацию при обсуждении спорных вопросов среди евреев и христиан, о чем свидетельствуют его письма к римлянам, коринфянам и галатам. Церковные отцы также культивировали ученость на основе Писания и классического наследия. Несмотря на знаменитый скептический вопрос Тертуллиана «что общего у Афин с Иерусалимом?», отцы Церкви ценили классические традиции и делали то, что всегда должны делать ученые: они поощряли и обеспечивали образование в соответствии с нуждами и средствами своей эпохи.

Библейскую науку часто называют экзегезисом, интерпретацией или герменевтикой, используя эти термины взаимозаменямо, хотя имеются важные различия в их значении. Экзегезис выясняет авторский смысл текста. Интерпретация имеет дело с особенностями читательского восприятия текста. Герменевтика изучает методы и принципы как экзегетики, так и интерпретации – это теория целостного искусства библейского исследования.

Далее -
http://www.golubinski.ru/ecclesia/scholarship.htm
я2

Проф. Николай Глубоковский

Обновил страничку Глубоковского http://www.golubinski.ru/academia/glubok.htm , разместив, в частности, ссылки на его работы в эл.библиотеке каф. библеистики МДА и автобиографические воспоминания, взятые с сайта bogoslov.ru http://www.golubinski.ru/academia/glubokovski/vosp.htm , ныне пребывающий в загадочном глухом отказе.

Проф. Глубоковский, ведуший русский богослов, преданный ученик академика Евгения Голубинского и учитель проф. протопр. Николая Афанасьева и святителя Иоанна Максимовича.

Воспоминания написаны очень живо, содержат много любопытного.

Вот отрывок:
Но… не полезно мне хвалиться (2 Кор. 1:21). Пора остановиться. Надо по совести решить: что значит все вышеописанное. И вот пред таким неумытным судом я нахожу, что хваляйся, о Господе да хвалится (1 Кор. 1:31, 2 Кор. 10:17).

Приобрел я широкую ученую славу: многие обращаются ко мне как ученому авторитету, благодарили меня печатно и в частных сношениях с другими лицами. Григорий Эдуардович Зенгер (†1919, VI, 24) лишь недавно ставший из ректоров Варшавского университета Товарищем Министра Народного просвещения, и имевший со мной лишь письменные связи по научным вопросам, 17 марта 1914 года сообщил мне: «Был у меня новый ректор Варшавского университета и, коснувшись в разговоре бывшего викарного епископа Варшавской епархии Никанора, вспомнил его слова: “Я не мог бы написать в Екатеринбурге докторской диссертации, если бы профессор Глубоковский не послал мне с полпуда книг”. Так Ваша слава как благодетеля кабинетных тружеников, растет и укрепляется».

Этот ученый успех, кроме моих дарований, обычно объясняют моим героическим трудолюбием. Не отрицаю, я всегда работал до излишества, часто — до бессилия и бесчувствия, доселе физически не могу жить без работы и тогда просто не знаю, куда себя девать. Уволенный временно из Академии в 1887 году, я продолжал заниматься своим сочинением о блаженном Феодорите и подготовкой окончательной редакции его писем в русском переводе столь усердно и неумеренно, что схватил жестокий писчий спазм и вынужден был прекратить свои писания, живя у брата Матфея на даче. Во второй раз случилась эта тяжелая неприятность в 1893/4 году, когда молодым и бедным доцентом я должен был стараться особенно. Пришлось даже обратиться в Берлин к профессору Заблудовскому, который прислал мне в Санкт-Петербург целый набор всевозможных ручек с подробными наставлениями. Не помогло. Правая рука свободно владела топором, но панически дрожала и совершенно не повиновалась, если я с пером подносил ее к бумаге. Нельзя было написать ни единого слова, хотя бы я держал правую руку левой. Создавалось трагическое положение, ибо непременно приходилось писать все новые и новые лекции. Спас брат Василий, посоветовав простое средство — наивозможно горячие ванны для кисти и пальцев правой руки из ромашки на ночь.

Все это верно, но не более ли скромных истинных тружеников пропадает в неизвестности, или таких, которые получают репутацию Третьяковского по типичной характеристике Петра Великого. Для успеха чаще всего мало одного трудолюбия. Мой научный восход начался с магистерской диссертации о блаженном Феодорите. Ее усердно рекламировал мой профессор Алексей Петрович Лебедев в своих пространных похвальных отзывах, но кто знал о них, кроме самого тесного круга немногих специалистов и любителей богословия? Нет, все это не выводило меня на широкую ученую дорогу, а в моей Академии не было для меня даже маленькой тропинки за неимением свободных профессур, в провинции же нельзя работать научно. Ученую славу создал мне берлинский корифей — профессор Адольф Гарнак11, лично мне тогда совсем не знакомый и обо мне ничего не слыхавший. Я послал ему свою книгу просто потому, что он внимательно следил за русской богословской литературой <…>12

Но как и почему все это случилось и происходит? В первооснове всего оказывается Гарнак, который, конечно, и не предполагал ничего подобного, дай ему Бог мафусаловой плодотворности. Однако… почему он отозвался столь сочувственно и рекламировал даже за границей, где я имел немало ученых друзей? Книга моя трудолюбивая и неплохая доселе, но сам же Гарнак говорит, что в догматике мы, православные, никуда не годимся, а весь смысл всякой истории — в движущих и созидающих догматических факторах. И вот все-таки идейно чуждый ученый, принципиальный антагонист расхвалил меня и создал мне имя. Да, наконец, почему так заинтересовал и повлиял отзыв Гарнака? Профессор В. В. Болотов написал о мне рецензию в тысячу раз более солидную и ученую, и все же… отец А. М. Иванцев-Платонов говорил мне, что эту классическую штудию прочитали только двое, сам автор да я… Не без Гарнака устроились мои заграничные выступления. Именно по его голосу запомнил меня и выдвинул на международную церковно-ученую сцену архиепископ Упсальский Натан Содерблом. По моему мнению, это самый великий церковный человек нашего времени, и я настолько и так искренне превозношу его, что милый отец С. Н. Булгаков с добродушной шутливостью говорил мне в Лозанне, что сверх обычных православных догматов у меня есть новый — пиэтистического содербломизма… Верно: чту его и благодарю всю эту благословенную семью во главе с святейшею архиепископшею Анной… Но что заставило его вызвать меня в Упсалу для университетских чтений в тревожный и трудный 1918 год? Когда летом получилась пригласительная телеграмма, я просто ничего не понял и твердо решил не пускаться в неизвестность на неведомое дело. Вышло иначе, к моему благу. Но как я сам рискнул поехать в неслыханную Упсалу, оставив дома в это опасное время слабую, необеспеченную, одинокую жену? Не понимаю. А всеведущий Н. Содерблом, оказывается, прочитал в американском журнале «The Constructive Quarterly» (за июнь 1917 года) мою статью о православии и воспламенился ревностью обо мне, между тем я сам написал ее неохотно по предложению редактора Silas McBee и по принуждению нашего Североамериканского архиепископа (ныне митрополита) Платона (Рождественского). И как добрался до нее столь занятый Содерблом? О нем благодушно острят, будто он одновременно разговаривает с несколькими собеседниками на разных языках, слушает и отвечает по телефону и пишет… А в конце концов, Гарнак, Седерблюм… — откуда все это? Поистине, от Господа стопы человеку исправляются (Пс. 36:23). Посему и мой долгожизненный итог тот, что благодатию Божиею есмь, еже есмь (1 Кор. 15:10), по милости Господа, совершающего силу свою в немощи человеческой (2 Кор. 12:9). Это я всегда чувствовал и теперь верую непоколебимо, как самому несомненному исповеданию.

В этой исключительной атмосфере воспитались и окрепли некоторые основные мои свойства темперамента и характера. Первое из них то, что я ничего не заслужил и все должен оправдать. А на ряду с этим какая-то чисто рефлекторная гордость: некогда обязанный другим в каждой мелочи, я не хотел потом одолжаться никому и ни в чем. Поэтому доселе я стараюсь делать по возможности все сам самолично — своей головой и своими руками, хотя это для меня непосильно и было бы гораздо экономнее и удобнее поручить добрым людям, какими я всегда был богат. Обременяюсь — иногда до крайности — и все-таки тружусь сам, потому что мне несносно, ненатурально обязываться кому-либо даже за хорошую плату. Я скорее дам так, запросто, чем за наемный труд, который меня просто стесняет, и я не знаю, как вознаградить его «по достоянию», не обижая и не унижая человека. Я слишком глубоко пережил эти ощущения, а искреннее сознание своего недостоинства и фактической незаслуженности приучило меня к тому, что я всегда смотрю снизу вверх, но никогда — наоборот. По внешности может иногда (у неопытных и предубежденных людей) быть впечатление о присущей мне самоуверенности и горделивости. Это — совершенная ошибка вроде той, что упрямого считают стойким, между тем упрямство есть несомненный признак бесхарактерности. Тоже и со мной.

Внутренне я доселе смущаюсь и всегда восхожу на профессорскую кафедру с отражением того душевного трепета, который неизменно и неудержимо охватывал меня в первые годы моей академической службы. И припоминаются мне слова моего «братца» — зятя отца В. М. Попова, что в некоторые моменты за литургией (в частности, во время пресуществления Святых Даров) он до старости продолжал испытывать первоначальные экстатически-благоговейные волнения. И я в 1920 году, действительно, уже маститым профессором, не без учено-профессорского имени вступал в старые и малопригодные стены Петроградского университета с робостью и почтительностью, хотя жестокий развал тех дней не оправдал моих настроений и ожиданий. В «своей» Академии я никогда не чувствовал себя «своим» человеком, хозяином и владыкой без всяких стеснений. Напротив, это было для меня святилище, и рядовые профессорские чтения исполнялись мною, как священнослужение, к которым я обязательно готовился не менее иерея, повторяющего перед литургией давно известное «правило». Там была моя малая жертва Господу за Его великие и богатые милости ко мне; ибо ученое профессорство есть аскетически самоотверженное служение Богу истины. Отсюда объясняется, что я намеренно избегаю всяких лишних эффектов в лекторской речи и в писаниях и больше склоняюсь в пользу своего учителя Е. Е. Голубинского, чем В. О. Ключевского, хотя охотно слушал в Московской академии и последнего… для удовольствия. Мне как-то неловко самому выскакивать наверх… Здесь же одна из причин, что свои книги я загромождаю массой справок и цитат, не желая говорить во имя своего личного авторитета и предоставляя читателю все возможности проверить меня и расширить или углубить свои познания сверх данных мною сведений и построений.

Мой отец имел по наследству только одну декорацию в виде бронзовой медали за Отечественную войну 1812 года с надписью: «Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему». Эти святые псаломские слова (Пс. 113:9), с их продолжением «даждь славу о милости Твоей и истине Твоей» являются наилучшим исповеданием всей жизни моей и моего рода. Да будет благословенно имя Господне во веки.
я2

Богословская наука

Некоторое время назад пришлось спорить с vmour, считающим, что богословие не относится к наукам в общепринятом их понимании. Он ссылался, в частности, на высказывание ailoyros о том, что библеистика изучает лишь человеческую составляющую Библии.
На мой взгляд такая точка зрения есть переоценка светских наук и недопонимание богословской науки.
Тогда спор завял, но вот вчера наткнулся на концепцию Поппера, о которой раньше не знал. На мой взгляд она убедительно подтверждает мою точку зрения, опровергая верифицируемость научных теорий.

"Эпистемология. Поппер признавал, что истина имеет объективный и абсолютный характер, но подчеркивал, что наше знание в принципе несовершенно и подлежит постоянному пересмотру. Он отвергал широко распространенную интерпретацию знания как оправданного истинного верования. В отличие от большинства современников, Поппер утверждал, что теории вовсе не обязательно быть оправданной, истинной или вызывающей доверие для того, чтобы она могла считаться научной. Он пошел еще дальше и доказывал, что требовать от нашего научного знания, чтобы оно было оправданным или подтвержденным, нерационально. Ни одна теория о мире не может иметь оправдания или подтверждения. Многие критики Поппера на этом основании называли его иррационалистом и скептиком. Однако философ доказывал, что именно требование «оправдания», а не наша неспособность к нему приводит к скептицизму и иррационализму. В то время как большинство современников считали условием рациональности теории возможность ее оправдания, Поппер полагал, что знание рационально лишь в том случае, если мы способны проводить его критику. В то время как большинство современников считали, что научные теории основываются на эмпирических наблюдениях и могут быть оправданы с их помощью, Поппер доказывал, что главное в науке – не то, как мы приходим к нашим теориям, а то, способны ли они, и в какой мере способны, вызвать критическое обсуждение.
Поппер отклонял и попытки оправдания знания ссылками на авторитет экспертов. Он называл себя большим поклонником ученых и научных теорий, однако говорил, что мы напрасно верим в существование научных экспертов, на мнение которых можно было бы вполне положиться. Задача высшего образования – не в подготовке экспертов, а в формировании людей с настолько развитыми критическими способностями, чтобы они могли отличать экспертов от шарлатанов. Поппер называл свою философию критическим рационализмом. Он сформулировал свою позицию («моральное кредо») следующим образом: «Я могу ошибаться, а вы можете быть правы; сделаем усилие, и мы, возможно, приблизимся к истине».
Критический рационализм начинался как попытка решить проблемы индукции и демаркации, которые Поппер считал «двумя фундаментальными проблемами эпистемологии». Юм, полагая, что наши идеи извлекаются из опыта, а индуктивные выводы из опыта несостоятельны, заключил, что теории, которые не сводимы к опыту, являются бессмысленными и что наше научное знание о мире основано на следовании обычаю и привычке. Кант, пытаясь спасти естественнонаучную рациональность, утверждал, что наше апостериорное знание о мире основано на априорных интуициях, априорных понятиях и априорно истинных принципах. Однако Витгенштейн и логические позитивисты вновь вернулись к эмпиризму Юма, когда кантовские образцы априорно истинных наук – эвклидова геометрия и ньютоновская механика – пошатнулись в ходе дальнейшего развития науки. Витгенштейн и позитивисты доказывали, что значение высказывания есть метод его верификации и что именно эмпирическая верифицируемость отличает науку от метафизики и смысл от бессмыслицы.
Поппер был согласен с Юмом, что попытка оправдать знание с помощью индуктивных выводов из опыта приводит к иррационализму, но отрицал, что ученые вообще когда-либо рассуждают индуктивным образом. Он соглашался с Кантом, что опыт и наблюдение предполагают априорные идеи, но отрицал, что наши априорные идеи достоверно истинны. И он был согласен с Витгенштейном и позитивистами, что более невозможно апеллировать к априорно истинным принципам в попытках оправдать эмпирическую науку, но доказывал, что метафизические теории не обязательно бессмысленны и что верифицируемость не может быть критерием демаркации науки и метафизики, поскольку неспособна объяснить научный характер научных законов, которые, будучи строго универсальными суждениями, охватывающими бесконечное число случаев, не могут быть верифицированы с помощью индуктивных выводов из опыта.
Здесь Поппер разрубал гордиев узел, доказывая, что научное знание не может быть оправдано (и не нуждается в оправдании); оно рационально не потому, что мы находим ему оправдание, а потому, что мы способны его критиковать. Любая попытка оправдать знание должна, чтобы избежать бесконечного регресса, в конечном счете опираться на истинность (или надежность) некоего утверждения (или способности, или личности), которое не нуждается в оправдании. Однако тот факт, что истинность (или надежность) этого утверждения (или способности, или личности) принимается без оправдания, означает, что мы наделяем его своего рода исключительностью, которую отрицаем за другими утверждениями (или способностями, или личностями). Таким образом, в отличие от Витгенштейна и позитивистов, апеллировавших к опыту для оправдания знания, Поппер доказывал, что «главная проблема философии – критический анализ апелляции к авторитету опыта, а именно того опыта, который всякий адепт позитивизма принимает и всегда принимал за нечто само собой разумеющееся».
Из утверждений наблюдения, в которых фиксируется наш опыт, никогда не следует истинность строго универсального утверждения (или теории). Поэтому универсальные утверждения (или теории) не могут быть оправданы (или верифицированы) с помощью опыта. Однако достаточно всего одного подлинного контрпримера, чтобы показать, что универсальное утверждение ложно. Так, наблюдение любого сколь угодно большого числа черных ворон не может обосновать или верифицировать утверждение, что все вороны черные; наблюдение же всего одной не-черной вороны доказывает, что обобщение «Все вороны – черные» ложно. Поэтому некоторые универсальные утверждения (или теории) могут критиковаться (или быть фальсифицированы) с помощью опыта – или по крайней мере с помощью «базовых утверждений» (единичных утверждений, фиксирующих наблюдения), которые им противоречат. Поппер заключил, что именно фальсифицируемость, а не верифицируемость отличает эмпирическую науку от метафизики. Затем, указывая на существование логической асимметрии между универсальными и единичными утверждениями – универсальные могут быть фальсифицированы, но не верифицированы, а единичные верифицированы, но не фальсифицированы, – Поппер показывал, что различение науки и метафизики не совпадает с различением осмысленных и бессмысленных утверждений.
Такова логическая часть решения проблем индукции и демаркации. Однако Поппер также отрицал, что ученые вообще открывают научные теории с помощью индуктивных рассуждений, делая наблюдения и затем их обобщая. Их теории – это спекулятивные изобретения; и они апеллируют к наблюдениям и опыту, чтобы проверить эти решения, а не для того, чтобы их оправдать.
Таким способом Поппер показал, что рост науки носит одновременно эмпирический и рациональный характер. Он эмпиричен, потому что мы проверяем наши гипотетические решения научных проблем с помощью наблюдений и опыта. Он рационален, потому что мы используем правильные формы доказательства, заимствованные из дедуктивной логики, особенно modus tollens, чтобы подвергнуть критике теории, противоречащие утверждениям наблюдения, которые считаем истинными, а также потому, что мы никогда не заключаем из успешности проверки теории, что тем самым была доказана ее истинность.
Научное знание, согласно Попперу, внутренне несовершенно и всегда предположительно. Его рост происходит не за счет оправдания теорий, а в ходе критики спекулятивных гипотез, которые предлагаются в качестве решений стоящих перед нами проблем. Истинность научных теорий не может быть доказана, их не следует считать имеющими какое-то оправдание или подтверждение. Однако эта неспособность оправдать знание вовсе не обязательно приводит к иррационализму, поскольку мы всегда можем критиковать наши теории, проверяя их предсказания на опыте, и поскольку эта проверка предполагает использование только правильных дедуктивных выводов. "
http://www.krugosvet.ru/articles/08/1000856/1000856a1.htm