Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

я2

С. Бычков раскрыл автора псевдо-документальной книги "Отец Арсений"

С. Бычков раскрыл автора псевдо-документальной книги "Отец Арсений". Им оказался Александр Беляков, который теперь занимается доказательством подлинности Туринской плащаницы в специальном центре при Сретенском монастыре Тихона Шевкунова. Занимается не один, а при поддержке криминалистов ФСБ

http://russophile.ru/2017/07/04/%D0%B4%D0%B2%D0%B0-%D1%81%D1%82%D0%B0%D1%80%D1%86%D0%B0-%D0%B0%D1%80%D1%81%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D1%8F/
я2

Как я решил стать долгожителем

Да, друзья мои, в 57 лет я, наконец, понял, кем хочу стать – буду долгожителем. Случилось это замечательное событие вчера, когда я отправился на лесную прогулку, решив, что пора составить какой-то жизненный план.
Конечно, ко всякому поприщу нужно подготовиться, нужно руководство. Руководство в сети попалось быстро – книга Дэна Бюттнера «Правила долголетия». Откладывать дела я не стал, сразу начал учиться долголетию.
Первый герой этой книги молода японка Сайоко, которая бросила карьеру, завела семью и посвятила себя домашним делам, особенно готовке. Что ж я тоже карьеру, какую-никакую, уже давно бросил и последние полгода пару раз в неделю готовлю обед для нашей семьи. Это у меня уже есть. Вчера я готовил чахохбили из karjalan paisti («карельское жаркое» - смесь кусочков свинины и говядины). Грузинскую кухню я люблю с детства, т.к. моя мама готовила много вкусных грузинских блюд. Меня готовить не учили, учусь самостоятельно, как и мама когда-то. Кавказцы живут долго, так что я на правильном пути.
Второй герой книги 104-летняя долгожительница японка Сайоко. Она говорит, что надо усердно трудиться, пить перед сном сакэ с полынью и высыпаться. Ну что ж я сегодня трудился усердно. Ставил с напарником леса. Сакэ нет, но зато у меня есть бренди. Второй день пьем здоровье Его Превосходительства! Макрон победил! Младенович победила! (Я на них ставил на Wlliam Hill. Не знаю пока, играют ли долгожители в азартные игры.)
Автор пишет, что на 25 процентов, долгожительство - вопрос генов. Ура! Моя прабабушка жила до ста лет! Четверть дела уже сделана.
я2

Книга Александра Литвиненко "Лубянская преступная группировка"

Александр Гольдфарб о книге Александра Литвиненко: Есть книги, которые, не будучи высокой литературой, оставляют след не менее глубокий, чем экономические потрясения или повороты большой политики. Такие книги переворачивают общественное сознание. Эти книги-свидетельства просто и понятно объясняют людям, что же собственно с ними произошло. И у людей открываются глаза. И меняется ход событий. И создаётся историческая память. К таким книгам относятся «Путешествие из Петербурга в Москву», «Дневник Анны Франк» и «Архипелаг ГУЛаг». К таким книгам относится «ЛПГ-Лубянская Преступная Группировка» Литвиненко. Если эта книга дойдёт до российского читателя сегодня, то она сможет изменить ход событий в стране. Если же не дойдёт… то по крайней мере наши потомки смогут узнать, как получилось, что сумерки, которые мы наивно приняли за рассвет, на самом деле оказались началом долгой холодной ночи.

http://royallib.com/read/litvinenko_aleksandr/lubyanskaya_prestupnaya_gruppirovka.html#0
я2

Из ФБ. Олег Лекманов. "Неудача большого писателя"

Нашёл в "Литературной газете" от 4 августа 1994 года заметку "Неудача большого писателя". В ней рассказывается про обсуждение в Центральном доме литераторов фрагментов нового романа-антиутопии Владимира Войновича "Иван Чонкин - пенсионер". Действие романа разворачивается в условном 2019 году, во вновь возрожденном Советском Союзе. Читатели указали автору на то, что он излишне сгустил сатирические краски своего произведения. "Все эти грузовики, разъезжающие по дорогам с зондер--командами, уничтожающими иностранные продукты, портреты Сталина на улицах Москвы и провинциальных городов, установление памятника князю Владимиру на месте памятника Дзержинскому, воровство Крыма и шкодливая, исподтишка ведущаяся война с Украиной, право же, Владимир Николаевич, Вам изменили чувство вкуса и меры", - с таким упреком, выражая общее настроение собравшихся, обратилась к любимому писателю Алла Гербер. Молодой критик Л. Пирогов отметил, что излишне карикатурно изображены невежественный министр культуры Мудинский и редактор "Литературной газеты" Подляков. "А зачем было образ президента страны так откровенно списывать с гауфовского Крошки Цахеса?" Выступивший следом Б. М. Сарнов поправил Л. Пирогова, указав ему на то, что "Крошку Цахеса" написал не Гауф, а Гофман, но в целом и он согласился с высказанными ранее мнениями. "Володя, скажу честно, - обратился к автору романа он, - когда я читал о псевдораспятом мальчике и законе Мити Яковлева, мне было не смешно, а противно! Нельзя, дорогой, злоупотреблять терпением читателя, даже "Бесы" рисуют картину посимпатичнее!" Писателя защищал только малоизвестный музыкальный критик Д. Ольшанский, ни к селу ни к городу заявивший, что великому Троцкому новый роман Войновича понравился бы. "А Украину, ее нужно отпустить, как любимую девушку, которая Вас бросает" - заявил темпераментный молодой человек.
В своем ответном слове В. Войнович признал правоту критиков и сообщил, что принял решение уничтожить неудавшееся произведение.
я2

Традиции охранки




Чернавин В. В. Записки "вредителя" / Владимир и Татьяна Чернавины. Записки "вредителя" ; Побег из ГУЛАГа. - СПб. : Канон, 1999. - С. 6-328 : портр., ил.

<< Предыдущий блок    Следующий блок >>




- 172 -

12. "Сон Попова"

Книга в тюрьме - это совсем не то, что книга на воле. Это, может быть, единственный настоящий момент отдыха, и то, что было много раз прочитано, приобретает совершенно новый смысл и силу. Кроме того, книг так мало, получить их так трудно, что одно это придает им особую ценность и значение.

В общую камеру с числом заключенных около ста на две недели выдается тридцать книг, из них десять книг политического содержания,

- 173 -

которые никто читать не хочет. В одиночках, в тех редких случаях, когда разрешены книги, выдаются на две недели четыре книги, из которых одна политическая. Тюремная библиотека на Шпалерной составлена была до революции и оказалась неплохой по составу. После революции часть книг, как, например, Библия, Евангелие и многие другие, была изъята; часть книг, особенно русские классики, была растащена, зато библиотека пополняется тощими произведениями советских писателей и, главным образом, книгами политическими. При этом надо сказать, что основных политических или политико-экономических трудов почти нет, а все забито мелкими брошюрками, внутрипартийным переругиванием, теряющим смысл, пока книга печатается, и пр. Часто это преподношения авторов крупным членам ГПУ, которые, желая избавиться от лишнего хлама в доме, жертвуют его в тюремную библиотеку. Книги эти обычно поступают неразрезанными; часто имеют трогательные авторские надписи, которые только и прочитываются заключенными с некоторым интересом. Читают же охотнее всего Лескова, Л. Тостого, Достоевского, Тургенева, Пушкина, Лермонтова, Чехова. С особым вниманием читалось все, что касалось описания тюрем, допросов, каторги, при этом совершенно исключительным успехом пользовался "Сон Попова" Ал. Толстого. Его читали вслух, собравшись небольшими группами, некоторые знали его наизусть, другие вспоминали из него отрывки. Действительно, нельзя острее и точнее изобразить трагичность положения всех нас, захваченных ГПУ, как это сделал Ал. К. Толстой в своей сатире о злосчастном чиновнике, забывшем надеть панталоны, в таком виде явившемся поздравить министра, а затем признанным санкюлотом и отправленным в третье отделение.

Допрос Попова, его признание, сообщение списка "сообщников", под угрозой пытки, все до мельчайших подробностей совпадало с тем, что мы переживали в ГПУ, только, несомненно, в действительно ужасающих размерах. Но дух был тот же. "Лазоревый полковник, с лицом почтенным, грустью покрытым", у многих вызывал брезгливую улыбку, - таким мог быть любой из следователей. Его обращение "О, юноша!" и замечание в скобках: "Попову было с лишком сорок лет" - общий смех.

На первом же допросе Барышников, обращаясь ко мне, патетически воскликнул: "Вы еще так молоды!", я отвечал ему: Мне 42 года". Разве это не из "Сна Попова"?

Сама речь лазоревого полковника слушалась с таким вниманием, как будто перед нами действительно стоял следователь ГПУ.

...для набожных сердец

К отверженным не может быть презренья,

И я хочу вам быть второй отец,

Хочу вам дать для жизни наставленье,

Заблудших так приводим мы овец

Со дна трущоб на чистый путь спасенья.

- 174 -

Откройтесь мне, равно как на духу:

Что привело вас к этому греху?

Следователи ГПУ обращались к нам буквально так, взывая к нашему чистосердечному покаянию и раскаянию. Не Горький, не советский Ал. Толстой, не чекист Ягода придумали через охранку приводить "заблудших овец" на "чистый путь спасенья", а Третье отделение, которое более полувека назад занималось тем же, только гораздо в более скромных размерах.

Конечно, вы пришли к нему не сами,

Характер ваш невинен, чист и прям... —

пел дальше Попову лазоревый полковник - следователь ГПУ и каждый раз кто-нибудь не выдерживал: "Ну точь-в-точь мой подлец мне так на допросе поет!"

... вы ложными друзьями

Завлечены. Откройте же их нам!

Кто вольнодумцы? Всех их назовите

И собственную участь облегчите!

Подведите знакомых и друзей, чтобы облегчить собственную участь — основа всех соблазнов, которые расставляют нам следователи ГПУ.

... Иль пустить

Уже успело корни в вас упорство?

Тогда должны мы будем приступить

Ко строгости, увы! и непокорство,

Сколь нам не больно, в вас искоренить.

В последний раз: хотите ли всю рать

Завлекших вас сообщников назвать?

При этих словах многим становилось жутко: почти каждого из нас томили этим вопросом, выжимая имена наших сослуживцев, случайных знакомых, родственников. Отношение к каждому из них ГПУ могло знать и могло не знать по небрежности своей работы; каждое имя могло быть опасным.

Когда б вы знали, что теперь вас ждет,

Вас проняло бы ужасом и дрожью, —

пророчествовал неумолимый Толстой, и слушателям становилось все непереносимее. Все замолкали и никто не прерывал.

Но дружбу, чтоб вы видели мою

Одуматься я время вам даю,

Здесь, на столе, смотрите, вам готово

Достаточно бумаги и чернил;

Пишите же, на то даю вам слово

Чрез полчаса вас изо всех мы сил...

Все молчали. Слишком это было всем знакомо - бумага, чернила... и омерзительное гадостное чувство полного унизительного бессилия перед угрозой "изо всех мы сил..."

- 175 -

Тут ужас вдруг такой объял Попова,

Что страшную он подлость совершил:

Пошел строчить (как люди в страхе гадки!)

Имен невинных многие десятки.

Это был кульминационный пункт общего напряжения, вслед за которым "романистам", то есть написавшим признание под диктовку следователя, становилось невыносимо тяжко, другим, напротив, у кого совесть была чиста, весело и задорно, как после миновавшей опасности.

Попов строчил сплеча и без оглядки,

Попали в список лучшие друзья.

Я повторю: как в страхе люди гадки —

Начнут, как Бог, а кончат, как свинья!

— Вот, голубчики, краткая и поучительная история всех "романистов", — заключил сидевший с нами пожилой инженер, всегда спокойный, ровный, не терявший и в тюрьме юмористического отношения к окружающему, хотя он уже больше года мыкался в тюрьме. - Удивительно, скажу вам, как на следователей ничего не действует. "Сон Попова" я знаю назубок и на одном допросе не удержался и спросил: "Это вы не из "Сна Попова" декламируете?"

Следователь сначала обозлился, какой там "сон", но я ему объяснил и стал читать стихотворение. Он слушал так внимательно, что про допрос забыл, а когда я кончил, он буквально выбежал в коридор, притащив второго следователя — своего приятеля.

— Сделайте одолжение, прочтите еще раз этот сон-то, как его, Попова, что ли. Ну, брат, вот сам услышишь, как здорово написано. - Я прочел им. Оба пришли в восторг, спрашивают: кто написал? Я им объяснил, кто и когда. Удивились. Они-то думали, что этот метод -изобретение ГПУ, достижение революции... А тут, оказывается, охранка, половина XIX века. Ну, они могут утешать себя, что масштаб у охранки был совершенно иной - детские игрушки, по сравнению с ГПУ.


я2

Сын-подросток и гимнастика

Симеону 12 лет. Длинный, скоро выше меня будет, ноги крепкие. А вот руки слабые. С 12 лет разрешают гантели. Сам я тоже в детстве упражнялся с гантелями. Была хорошая книга Сорокина и Воробьева "Анатомия силы".
Сейчас обнаружил в сети, что у нее была предшественница. Книга Тэнно и Сорокина "Атлетизм". Тэнно - тот самый, знаменитый беглец из Гулага, один из соавторов и помощников Солженицына. Солженицын о Тэнно - http://www.bibliotekar.ru/solzhenicin/49.htm


Решил разместить книгу Тэнно постепенно у себя на сайте http://golubinski.ru/gymnastike/tenno/index.html
Будет теперь у меня новый раздел, посвященный гимнастике.
я2

Как Никита Богословский разыграл Сергея Михалкова

Из книги Атаманенко "КГБ. Последний аргумент"

В 1970 году, вслед за назначением Михалкова председателем правления Союза писателей СССР, в Комитет поступила
анонимка. Автор сообщал, что всем членам правления стало из­вестно, что Сергею Владимировичу за плодотворную работу на
органы госбезопасности пожалован чин генерала. Его, дескать,
даже кто-то видел в окне личного кабинета на Лубянке, когда
он облачался в генеральский мундир, увешанный орденами и
медалями. Каждый год 20 декабря — в день создания органов
ВЧК—КГБ— Михалков собирает в своем кабинете особо приближённых лиц и первый тост произносит во славу органов
госбезопасности, заявляя, что себя тоже считает чекистом...
Для руководства Пятого (идеологического) управления КГБ
СССР, которое в то время держало под прицелом всю интеллигенцию страны, в том числе и творческие Союзы писателей,
композиторов, художников, не было секретом, что распростра­нителем слухов о принадлежности Михалкова к органам гэбэ
(что соответствовало действительности!) является композитор
Богословский. [В книге есть история и о том, как КГБ завербовал французского посла с помощью шантажа, организованного с участием С.Михалкова и Н.Кончаловской].
В КГБ восприняли анонимку как очередной розыгрыш Бо­гословского, несмотря на то, что исполнена она была не рукой
композитора. А всё потому, что Никита Владимирович хорошо
знал, что такое графология, и как умело ею пользуются эксперты
Пятого управления. К тому же, юристы предупреждали...
Как оказалось, анонимка была лишь пристрелочным вы­стрелом, а «огонь на поражение» не заставил себя ждать.
Широко известен розыгрыш Богословского, когда в результате многоходовой головоломной операции, задействовав своих
знакомых из Министерства связи, друзей-писателей и компози­торов, он направил в адрес руководства Союза писателей СССР
поздравительную телеграмму от имени Президиума Верховного Совета Союза ССР. Всё — чин чином, бланк правительствен­ный, подписи на месте — придраться не к чему!

В телеграмме сообщалось, что через месяц Сергею Вла­димировичу Михалкову будет присвоено звание Героя Социалистического Труда с вручением ордена Ленина и Золотой
медали. Учтено было даже время поступления телеграммы в
правление Союза писателей — она пришла, когда Михалков
находился в отпуске и был недосягаем и, главное, — в блаженном неведении!
В телеграмме предлагалось провести чествование новоиспеченного Героя широко, не считаясь с затратами, придав событию
достойный случаю мощный общественный резонанс.
После этого во всех творческих Союзах пошли обсуждения,
пересуды, обмен мнениями. Все ждали возвращения кандидата
в юбиляры...Collapse )
я2

Еще Сартр

Обновление сайта http://golubinski.ru/socrates/sartre/index.html
Ж.-П. Сартр — Бодлер; Основная идея феноменологии Гусерля - интенациональность; Размышления о еврейском вопросе; Трансцендентность Эго; Что такое литература; Эпоха лишенная морали;
я2

Последний роман Степана Злобина "По обрывистому пути"

Обновление сайта http://golubinski.ru/russia/zlobin/po_obryvistomu_puti.htm

Юрий Домбровский о Степане Злобине

СТЕПАН ПАВЛОВИЧ
Это было осенью или зимой 1959 года. Только что вышла моя, по существу, первая книга. Проходила она трудно очень, несмотря на хорошие отзывы, подолгу застревала в разных редакционных инстанциях, ее снова и снова читали и перекидывали из квартала в квартал, и когда она, наконец, выбралась, вырвалась, вышла в свет, я весь превратился в одно сплошное ожидание. Я ждал рецензий, отзывов, на плохой конец просто упоминаний в общих обзорах литературы за этот месяц или полугодие. Но ничего не было. Книги как будто не существовало. Мимо нее проходили, не замечая, — ну хоть бы выругали, что ли!
И вот тогда я получил одно очень странное и страстное письмо. Мне писал читатель, фамилию которого я сначала даже не разобрал — так она была невнятно написана на конверте. Читатель этот разбирал самую идею моей книги, и она ему нравилась. Он считал, что, хотя книга написана о расовой теории и на материале минувшей войны, еще даже не перешедшей в Отечественную (я брал захват Европы), но она не устарела, да и не может устареть до тех пор, пока фашизм, оставивший после себя на земле "огромные непродезинфицированные помойки", живет, обретает разные формы, проходит через все азы своей отнюдь не короткой стабильности, борьба с ним и с его прямыми и непрямыми потомками должна продолжаться с неослабной силой.
Этот читатель упоминал в письме о своем опыте, о своих переживаниях и о своей борьбе, и тогда, прочитав последнюю строчку этого великолепного письма, я, наконец, разобрал фамилию автора: "Степан Злобин". Я даже, помню, засмеялся от радости! Да, это был как раз тот отзыв, которого я так ждал. Я уже знал про Злобина, этого героя нашего времени, лагерника лагерей уничтожения, одного из тех недрогнувших, неподдавшихся, которые воистину "смертью смерть поправ". Это они разбили врага, выиграли войну, загнали под землю нацизм. Ими был подписан приговор в Нюрнберге. Мог ли я ожидать для себя отзыва более авторитетного и правдивого? И не для этого ли читателя — или, вернее, не от лица ли этого читателя — и был написан мной роман?! В общем, я понял, что я получил все то, о чем мечтал, и сразу успокоился.
Встретил я Степана Павловича примерно через полмесяца. Он подошел ко мне после одного из мероприятий в нашем клубе — высокий, красивый, седой человек с совершенно молодым лицом, не тронутым морщинами, и звучным, тоже очень молодым голосом. Он говорил, а я, не отрываясь, смотрел на него. Физиономистика — неточная наука и даже, пожалуй, вообще не наука, но в ней есть такое определение: "героическое лицо" (как в истории живописи есть "героический пейзаж"), и к внешности Злобина оно подходило очень точно. Вероятно, было б проще всего сказать, что я видел перед собой борца — но это слово так же захватано и поэтому уже настолько неточно, что мне не хочется его употреблять... Я видел сильного, мужественного, не отступившего перед всеми смертями человека, мягкого и доброго, доброжелательного и чуткого. Он был страстен и в то же время, пожалуй, несколько робок. Особенно это сказывалось в разговоре: то ли он тебе сказал, так ли ясно высказал свою мысль, понял ли ты его, не навязывает ли он тебе свои собственные, а значит и не обязательные для тебя суждения, — забота об этом все время сквозила в его словах, голосе, умолчаниях, пока он говорил с тобой. Но больше всего он любил все-таки не говорить, а слушать. Это был самый гениальный слушатель из всех, которых я когда-либо встречал. Он слушал, уходя весь в рассказ, переживая его вместе с тобой и стараясь не упустить ни одного слова. Иногда он переспрашивал, просил пояснить, развить и что-то отмечал в записной книжке или на листке бумаги. А вот о своих личных переживаниях во время войны и лагеря он никогда ничего не говорил, и только когда я, прочтя его двухтомную эпопею "Пропавшие без вести", сказал ему, что уж слишком много всякого рода приключений и испытаний падает на долю Емельяна и не убавить ли ему их, ведь не выдержит он один всего этого, не по человеческим силам это, Злобин как-то потупился, смешался, сконфузился и сказал мне как-то неловко:
— Да я уже думал, нет, не получается, я ведь и так все главное, что с ним случилось, отдал другим. Ведь это я — Емельян-то. Видишь как?!
Улыбнулся, развел руками, словно извиняясь, что так нелепо и смешно у него получилось.
Мир и вечная память тебе — Степан Павлович Злобин — большой человек, большой писатель, истинный герой нашего путаного, страшного и самоотверженного века! Мы еще встретимся с тобой, живым, в театре и на экране кино. Только боюсь, что ты будешь не больно похож, потому что передать тебя таким, каким ты был, труд, вероятно, непосильный ни одному актеру.
(Домбровский Юрий. Статьи, очерки, воспоминания. )

Григорий Свирский о Степане Злобине

Лишь через несколько лет, в шестьдесят втором году, я познакомился и
близко сошелся с поразительным человеком, потомком старинной дворянской
семьи, ушедшей в революцию, а затем в русские тюрьмы, человеком, который
встал со мной плечом к плечу и который в моих глазах спас честь русской
творческой интеллигенции хрущевского безвременья.
Степан Злобин.
Степан Злобин был писателем и ученым. Это известно всем. Но многие ли
знают о том, что значил для окружающих этот светлоглазый, с тонким лицом
интеллигент, высокий и угловатый, как Жак Паганель или Дон Кихот? Чем был
для нас Степан Злобин?
Степан (так мы называли его), автор "Салавата Юлаева" и других
исторических повестей, ушел в 41-м году в ополчение и попал в окружение: за
колючей проволокой гитлеровского лагеря он, беспартийный человек, стал
руководителем партийного подполья: человека здесь характеризовали не
бумажки...
Когда гитлеровцы, отступая, собирались уничтожить лагерь, заключенные,
возглавляемые Степаном, захватили охрану и всех предателей. И продержались
трое суток до подхода американских танков...