Андрей Платонов (andrei_platonov) wrote,
Андрей Платонов
andrei_platonov

Categories:

Проф. Николай Глубоковский

Обновил страничку Глубоковского http://www.golubinski.ru/academia/glubok.htm , разместив, в частности, ссылки на его работы в эл.библиотеке каф. библеистики МДА и автобиографические воспоминания, взятые с сайта bogoslov.ru http://www.golubinski.ru/academia/glubokovski/vosp.htm , ныне пребывающий в загадочном глухом отказе.

Проф. Глубоковский, ведуший русский богослов, преданный ученик академика Евгения Голубинского и учитель проф. протопр. Николая Афанасьева и святителя Иоанна Максимовича.

Воспоминания написаны очень живо, содержат много любопытного.

Вот отрывок:
Но… не полезно мне хвалиться (2 Кор. 1:21). Пора остановиться. Надо по совести решить: что значит все вышеописанное. И вот пред таким неумытным судом я нахожу, что хваляйся, о Господе да хвалится (1 Кор. 1:31, 2 Кор. 10:17).

Приобрел я широкую ученую славу: многие обращаются ко мне как ученому авторитету, благодарили меня печатно и в частных сношениях с другими лицами. Григорий Эдуардович Зенгер (†1919, VI, 24) лишь недавно ставший из ректоров Варшавского университета Товарищем Министра Народного просвещения, и имевший со мной лишь письменные связи по научным вопросам, 17 марта 1914 года сообщил мне: «Был у меня новый ректор Варшавского университета и, коснувшись в разговоре бывшего викарного епископа Варшавской епархии Никанора, вспомнил его слова: “Я не мог бы написать в Екатеринбурге докторской диссертации, если бы профессор Глубоковский не послал мне с полпуда книг”. Так Ваша слава как благодетеля кабинетных тружеников, растет и укрепляется».

Этот ученый успех, кроме моих дарований, обычно объясняют моим героическим трудолюбием. Не отрицаю, я всегда работал до излишества, часто — до бессилия и бесчувствия, доселе физически не могу жить без работы и тогда просто не знаю, куда себя девать. Уволенный временно из Академии в 1887 году, я продолжал заниматься своим сочинением о блаженном Феодорите и подготовкой окончательной редакции его писем в русском переводе столь усердно и неумеренно, что схватил жестокий писчий спазм и вынужден был прекратить свои писания, живя у брата Матфея на даче. Во второй раз случилась эта тяжелая неприятность в 1893/4 году, когда молодым и бедным доцентом я должен был стараться особенно. Пришлось даже обратиться в Берлин к профессору Заблудовскому, который прислал мне в Санкт-Петербург целый набор всевозможных ручек с подробными наставлениями. Не помогло. Правая рука свободно владела топором, но панически дрожала и совершенно не повиновалась, если я с пером подносил ее к бумаге. Нельзя было написать ни единого слова, хотя бы я держал правую руку левой. Создавалось трагическое положение, ибо непременно приходилось писать все новые и новые лекции. Спас брат Василий, посоветовав простое средство — наивозможно горячие ванны для кисти и пальцев правой руки из ромашки на ночь.

Все это верно, но не более ли скромных истинных тружеников пропадает в неизвестности, или таких, которые получают репутацию Третьяковского по типичной характеристике Петра Великого. Для успеха чаще всего мало одного трудолюбия. Мой научный восход начался с магистерской диссертации о блаженном Феодорите. Ее усердно рекламировал мой профессор Алексей Петрович Лебедев в своих пространных похвальных отзывах, но кто знал о них, кроме самого тесного круга немногих специалистов и любителей богословия? Нет, все это не выводило меня на широкую ученую дорогу, а в моей Академии не было для меня даже маленькой тропинки за неимением свободных профессур, в провинции же нельзя работать научно. Ученую славу создал мне берлинский корифей — профессор Адольф Гарнак11, лично мне тогда совсем не знакомый и обо мне ничего не слыхавший. Я послал ему свою книгу просто потому, что он внимательно следил за русской богословской литературой <…>12

Но как и почему все это случилось и происходит? В первооснове всего оказывается Гарнак, который, конечно, и не предполагал ничего подобного, дай ему Бог мафусаловой плодотворности. Однако… почему он отозвался столь сочувственно и рекламировал даже за границей, где я имел немало ученых друзей? Книга моя трудолюбивая и неплохая доселе, но сам же Гарнак говорит, что в догматике мы, православные, никуда не годимся, а весь смысл всякой истории — в движущих и созидающих догматических факторах. И вот все-таки идейно чуждый ученый, принципиальный антагонист расхвалил меня и создал мне имя. Да, наконец, почему так заинтересовал и повлиял отзыв Гарнака? Профессор В. В. Болотов написал о мне рецензию в тысячу раз более солидную и ученую, и все же… отец А. М. Иванцев-Платонов говорил мне, что эту классическую штудию прочитали только двое, сам автор да я… Не без Гарнака устроились мои заграничные выступления. Именно по его голосу запомнил меня и выдвинул на международную церковно-ученую сцену архиепископ Упсальский Натан Содерблом. По моему мнению, это самый великий церковный человек нашего времени, и я настолько и так искренне превозношу его, что милый отец С. Н. Булгаков с добродушной шутливостью говорил мне в Лозанне, что сверх обычных православных догматов у меня есть новый — пиэтистического содербломизма… Верно: чту его и благодарю всю эту благословенную семью во главе с святейшею архиепископшею Анной… Но что заставило его вызвать меня в Упсалу для университетских чтений в тревожный и трудный 1918 год? Когда летом получилась пригласительная телеграмма, я просто ничего не понял и твердо решил не пускаться в неизвестность на неведомое дело. Вышло иначе, к моему благу. Но как я сам рискнул поехать в неслыханную Упсалу, оставив дома в это опасное время слабую, необеспеченную, одинокую жену? Не понимаю. А всеведущий Н. Содерблом, оказывается, прочитал в американском журнале «The Constructive Quarterly» (за июнь 1917 года) мою статью о православии и воспламенился ревностью обо мне, между тем я сам написал ее неохотно по предложению редактора Silas McBee и по принуждению нашего Североамериканского архиепископа (ныне митрополита) Платона (Рождественского). И как добрался до нее столь занятый Содерблом? О нем благодушно острят, будто он одновременно разговаривает с несколькими собеседниками на разных языках, слушает и отвечает по телефону и пишет… А в конце концов, Гарнак, Седерблюм… — откуда все это? Поистине, от Господа стопы человеку исправляются (Пс. 36:23). Посему и мой долгожизненный итог тот, что благодатию Божиею есмь, еже есмь (1 Кор. 15:10), по милости Господа, совершающего силу свою в немощи человеческой (2 Кор. 12:9). Это я всегда чувствовал и теперь верую непоколебимо, как самому несомненному исповеданию.

В этой исключительной атмосфере воспитались и окрепли некоторые основные мои свойства темперамента и характера. Первое из них то, что я ничего не заслужил и все должен оправдать. А на ряду с этим какая-то чисто рефлекторная гордость: некогда обязанный другим в каждой мелочи, я не хотел потом одолжаться никому и ни в чем. Поэтому доселе я стараюсь делать по возможности все сам самолично — своей головой и своими руками, хотя это для меня непосильно и было бы гораздо экономнее и удобнее поручить добрым людям, какими я всегда был богат. Обременяюсь — иногда до крайности — и все-таки тружусь сам, потому что мне несносно, ненатурально обязываться кому-либо даже за хорошую плату. Я скорее дам так, запросто, чем за наемный труд, который меня просто стесняет, и я не знаю, как вознаградить его «по достоянию», не обижая и не унижая человека. Я слишком глубоко пережил эти ощущения, а искреннее сознание своего недостоинства и фактической незаслуженности приучило меня к тому, что я всегда смотрю снизу вверх, но никогда — наоборот. По внешности может иногда (у неопытных и предубежденных людей) быть впечатление о присущей мне самоуверенности и горделивости. Это — совершенная ошибка вроде той, что упрямого считают стойким, между тем упрямство есть несомненный признак бесхарактерности. Тоже и со мной.

Внутренне я доселе смущаюсь и всегда восхожу на профессорскую кафедру с отражением того душевного трепета, который неизменно и неудержимо охватывал меня в первые годы моей академической службы. И припоминаются мне слова моего «братца» — зятя отца В. М. Попова, что в некоторые моменты за литургией (в частности, во время пресуществления Святых Даров) он до старости продолжал испытывать первоначальные экстатически-благоговейные волнения. И я в 1920 году, действительно, уже маститым профессором, не без учено-профессорского имени вступал в старые и малопригодные стены Петроградского университета с робостью и почтительностью, хотя жестокий развал тех дней не оправдал моих настроений и ожиданий. В «своей» Академии я никогда не чувствовал себя «своим» человеком, хозяином и владыкой без всяких стеснений. Напротив, это было для меня святилище, и рядовые профессорские чтения исполнялись мною, как священнослужение, к которым я обязательно готовился не менее иерея, повторяющего перед литургией давно известное «правило». Там была моя малая жертва Господу за Его великие и богатые милости ко мне; ибо ученое профессорство есть аскетически самоотверженное служение Богу истины. Отсюда объясняется, что я намеренно избегаю всяких лишних эффектов в лекторской речи и в писаниях и больше склоняюсь в пользу своего учителя Е. Е. Голубинского, чем В. О. Ключевского, хотя охотно слушал в Московской академии и последнего… для удовольствия. Мне как-то неловко самому выскакивать наверх… Здесь же одна из причин, что свои книги я загромождаю массой справок и цитат, не желая говорить во имя своего личного авторитета и предоставляя читателю все возможности проверить меня и расширить или углубить свои познания сверх данных мною сведений и построений.

Мой отец имел по наследству только одну декорацию в виде бронзовой медали за Отечественную войну 1812 года с надписью: «Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему». Эти святые псаломские слова (Пс. 113:9), с их продолжением «даждь славу о милости Твоей и истине Твоей» являются наилучшим исповеданием всей жизни моей и моего рода. Да будет благословенно имя Господне во веки.
Tags: Глубоковский
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 9 comments