Андрей Платонов (andrei_platonov) wrote,
Андрей Платонов
andrei_platonov

Categories:

О Сталине и власовцах


Очень медленно, как водится, у жителя Финляндии тоже возникло желание высказаться на горячую тему.

На мой взгляд, Сталин совершенно разоблачен в книге бежавшего на Запад секретаря Политбюро Бориса Бажанова -
И эта же книга совершенно опровергает утверждения о том, что власовское движение служило освобождению России. На самом деле, название "Комите́т освобожде́ния наро́дов Росси́и (КОНР)" - совершенно фальшивое! Ни о каком освобождении России Гитлером и речи быть не могло.
Сам Бажанов был готов к военной борьбе с советской властью и искал союзников. Он даже формировал воинские части из пленных красноармейцев во время войны СССР с Финляндией.
Но вот на предложение Германии заняться тем же самым, Бажанов ответил категорическим отказом. Он писал: "
в середине июня, и Розенберг, и
Лейббрандт вполне допускают, что после начала войны, может быть,
придется создать антибольшевистское русское правительство. Никаких
русских для этого они не видели. То ли в результате моей финской
акции, то ли по отзыву Маннергейма, они приходят к моей кандидатуре, и
меня спешно вызывают, чтобы на меня посмотреть и меня взвесить (по
словам Лейббрандта, они меня как будто принимали). Но через несколько
дней начинается война, и Розенберг получает давнее предрешенное
назначение - министр оккупированных на Востоке территорий; и
Лейббрандт - его первый заместитель. В первый же раз, как Розенберг
приходит к Гитлеру за директивами, он говорит: "Мой фюрер, есть два
способа управлять областями, занимаемыми на Востоке, первый - при
помощи немецкой администрации, гауляйтеров; второй - создать русское
антибольшевистское правительство, которое бы было и центром притяжения
антибольшевистских сил в России". Гитлер его перебивает: "Ни о каком
русском правительстве не может быть и речи; Россия будет немецкой
колонией и будет управляться немцами". После этого Розенберг больше ко
мне не испытывает ни малейшего интереса и больше меня не принимает.
После разговора с Розенбергом и Лейббрандтом я живу несколько
дней в особом положении - я знаю секрет капитальной важности и живу в
полном секрете. Утром 22 июня, выйдя на улицу и видя серьезные лица
людей, читающих газеты, я понимаю, в чем дело. В газете - манифест
Гитлера о войне. В манифесте ни слова о русском государстве, об
освобождении русского народа; наоборот, все о пространстве,
необходимом для немецкого народа на Востоке и т. д. Все ясно. Фюрер
начинает войну, чтобы превратить Россию в свою колонию. План этот для
меня совершенно идиотский; для меня Германия войну проиграла - это
только вопрос времени; а коммунизм войну выигрывает. Что тут можно
сделать?
Я говорю Дерингеру, что хочу видеть Розенберга. Дерингер мне
вежливо отвечает, что он о моем желании доктору Розенбергу передаст.
Через несколько дней он мне отвечает, что доктор Розенберг в связи с
организацией нового министерства занят и принять меня не может. Я сижу
в Берлине и ничего не делаю. Хотел бы уехать обратно в Париж, но
Дерингер мне говорит, что этот вопрос может решить только Розенберг
или Лейббрандт. Я жду.
Через месяц меня неожиданно принимает Лейббрандт. Он уже ведет
все министерство, в приемной куча гауляйтеров в генеральских мундирах.
Он меня спрашивает, упорствую ли я в своих прогнозах в свете событий,
- немецкая армия победоносно идет вперед, пленные исчисляются
миллионами. Я отвечаю, что совершенно уверен в поражении Германии;
политический план войны бессмысленный; сейчас уже все ясно - Россию
хотят превратить в колонию, пресса трактует русских как унтерменшей,
пленных морят голодом. Разговор кончается ничем, и на мое желание
вернуться в Париж Лейббрандт отвечает уклончиво - подождите еще
немного. Чего?
Еще месяц я провожу в каком-то почетном плену. Вдруг меня
вызывает Лейббрандт. Он опять меня спрашивает: немецкая армия быстро
идет вперед от победы к победе, пленных уже несколько миллионов,
население встречает немцев колокольным звоном, настаиваю ли я на своих
прогнозах. Я отвечаю, что больше чем когда бы то ни было. Население
встречает колокольным звоном, солдаты сдаются; через два-три месяца по
всей России станет известно, что пленных вы морите голодом, что
население рассматриваете как скот. Тогда перестанут сдаваться, станут
драться, а население - стрелять вам в спину. И тогда война пойдет
иначе. Лейббрандт сообщает мне, что он меня вызвал, чтобы предложить
мне руководить политической работой среди пленных - я эту работу с
таким успехом проводил в Финляндии. Я наотрез отказываюсь. О какой
политической работе может идти речь? Что может сказать пленным тот,
кто придет к ним? Что немцы хотят превратить Россию в колонию и
русских в рабов и что этому надо помогать? Да пленные пошлют такого
агитатора к ..., и будут правы. Лейббрандт наконец теряет терпение:
"Вы в конце концов бесштатный эмигрант, а разговариваете как посол
великой державы". - "Я и есть представитель великой державы - русского
народа; так как я - единственный русский, с которым ваше правительство
разговаривает, моя обязанность вам все это сказать". Лейббрандт
говорит: "Мы можем вас расстрелять, или послать на дороги колоть
камни, или заставить проводить нашу политику". - "Доктор Лейббрандт,
вы ошибаетесь. Вы действительно можете меня расстрелять или послать в
лагерь колоть камни, но заставить меня проводить вашу политику вы не
можете". Реакция Лейббрандта неожиданна. Он подымается и жмет мне
руку. "Мы потому с вами и разговариваем, что считаем вас настоящим
человеком".
Мы опять спорим о перспективах, о немецкой политике, говоря о
которой я не очень выбираю термины, объясняя, что на том этаже
политики, на котором мы говорим, можно называть вещи своими именами.
Но Лейббрандт возражает все более вяло. Наконец, сделав над собой
усилие, он говорит: "Я питаю к вам полное доверие; и скажу вам вещь,
которую мне очень опасно говорить: я считаю, что вы во всем правы". Я
вскакиваю: "А Розенберг?" - "Розенберг думает то же, что и я". - "Но
почему Розенберг не пытается убедить Гитлера в полной гибельности его
политики?" - "Вот здесь, - говорит Лейббрандт, - вы совершенно не в
курсе дела. Гитлера вообще ни в чем невозможно убедить. Прежде всего,
только он говорит, никому ничего не дает сказать и никого не слушает.
А если бы Розенберг попробовал его убедить, то результат был бы
только такой: Розенберг был бы немедленно снят со своего поста как
неспособный понять и проводить мысли и решения фюрера, и отправлен
солдатом на Восточный фронт. Вот и все". - "Но если вы убеждены в
бессмысленности политики Гитлера, как вы можете ей следовать?" - "Это
гораздо сложнее, чем вы думаете, - говорит Лейббрандт, - и это не
только моя проблема, но и проблема всех руководителей нашего движения.
Когда Гитлер начал принимать свои решения, казавшиеся нам безумными, -
оккупация Рура, нарушение Версальского договора, вооружение Германии,
оккупация Австрии, оккупация Чехословакии, каждый раз мы ждали провала
и гибели. Каждый раз он выигрывал. Постепенно у нас создалось
впечатление, что этот человек, может быть, видит и понимает то, чего
мы не видим и не понимаем, и нам ничего не остается, как следовать за
ним. Так же было и с Польшей, и с Францией, и с Норвегией, а теперь в
России мы идем вперед и скоро будем в Москве. Может быть, опять мы не
правы, а он прав?"
"Доктор Лейббрандт, мне тут нечего делать, я хочу вернуться в
Париж". - "Но поскольку вы против нашей политики, вы будете работать
против нас". - "Увы, я могу вам обещать, что я ни за кого и ни против
кого работать не буду. С большевиками я работать не могу - я враг
коммунизма; с вами не могу - я не разделяю ни вашей идеологии, ни
вашей политики; с союзниками тоже не могу - они предают западную
цивилизацию, заключив преступный союз с коммунизмом, Мне остается
заключить, что западная цивилизация решила покончить самоубийством и
что во всем этом для меня нет места. Я буду заниматься наукой и
техникой".
Лейббрандт соглашается. Перед отъездом на квартире Ларионова я
рассказываю о своих переговорах с Розенбергом и Лейббрандтом
руководителям организации солидаристов (Поремскому, Рождественскому и
другим). Они просочились в Берлин, желая проникнуть в Россию вслед за
немецкой армией. Я им говорю, что это совершенно безнадежно -
население скоро будет все против немцев; быть с ними - значит,
вступить в партизанщину против немцев; для чего? Чтобы помогать
большевикам снова подчинить население своей власти? Ничего сделать
нельзя. Но солидаристы хотят все же что-то попробовать. Скоро они
убедятся, что положение безнадежно.
Вернувшись в Париж, я делаю также доклад представителям русских
организаций. Выводы доклада крайне неутешительные. Среди
присутствующих есть информаторы гестапо. Один из них задает мне
провокационный вопрос: "Так, по вашему, нужно или не нужно
сотрудничать с немцами?" Я отвечаю, что не нужно - в этом
сотрудничестве нет никакого смысла.
Конечно, это дойдет, до гестапо. К чести немцев должен сказать,
что до конца войны я буду спокойно жить в Париже, заниматься физикой и
техникой, и немцы никогда меня не тронут пальцем.
А в конце войны, перед занятием Парижа, мне приходится на время
уехать в Бельгию, и коммунистические бандиты, которые придут меня
убивать, меня дома не застанут.
Tags: Бажанов, Вторая мировая война, СССР, власовцы, сталинизм
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 19 comments