March 7th, 2013

Plato

Поварская сноровка для души - красноречие

  Сократ. Однако же и душе, и телу, по-твоему, свойственно состояние благополучия?
Горгий. Да.
Сократ. Но бывает и мнимое благополучие, а не подлинное? Я хочу сказать вот что: многим мнится, что они здоровы телом, и едва ли кто с легкостью   определит, что они нездоровы, кроме врача или учителя гимнастики.
Горгий. Ты прав.
Сократ. В таком состоянии, утверждаю я, может находиться не только тело, но и душа: оно придает телу и душе видимость благополучия, которого в них на самом деле нет.
Горгий. Верно.
Сократ. Так, а теперь, если смогу, я выскажу тебе свое мнение более отчетливо. Раз существуют два предмета, значит, и искусства тоже два. То, которое относится к душе, я зову   государственным, то, которое к телу, не могу обозначить тебе сразу же одним словом, и, хоть оно одно, это   искусство попечения о теле, я различаю в нем две части: гимнастику и врачевание. В государственном искусстве первой из этих частей соответствует искусство законо- с дателя, второй — искусство судьи. Внутри каждой пары оба искусства связаны меж собою — врачевание с   гимнастикой и законодательство с правосудием, потому что оба направлены на один и тот же предмет, но вместе с тем и отличны друг от друга. Итак, их четыре, и все постоянно пекутся о высшем благе, одни — для тела, другие — для души, а   угодничество, проведав об этом — не узнав, говорю я, а только догадавшись! — разделяет само себя на четыре части, d укрывается за каждым из четырех искусств и   прикидывается тем искусством, за которым укрылось, но о   высшем благе нисколько не думает, а охотится за   безрассудством, приманивая его всякий раз самым желанным наслаждением, и до такой степени его одурачивает, что уже кажется преисполненным высочайших достоинств. За врачебным искусством укрылось поварское дело и прикидывается, будто знает лучшие для тела кушанья, так что если бы пришлось повару и врачу спорить, кто из них двоих знает толк в полезных и вредных в кушаньях, а спор бы их решали дети или столь же безрассудные взрослые, то врач умер бы с голоду. 465 Вот что я называю угодничеством, и считаю его постыдным, Пол,— это я к тебе обращаюсь,— потому что оно устремлено к наслаждению, а не к высшему   благу. Искусством я его не признаю, это всего лишь   сноровка, ибо, предлагая свои советы, оно не в силах разумно определить природу того, что само же   предлагает, а значит, не может и назвать причины своих действий. Но неразумное дело я не могу называть искусством. Если у тебя есть что возразить по этому поводу, я готов защищаться. ь За врачеванием, повторяю, прячется поварское угодничество, за гимнастикой таким же точно   образом — украшение тела: занятие зловредное, лживое, низкое, неблагородное, оно вводит в обман линиями, красками, гладкостью кожи, нарядами и заставляет гнаться за чужой красотой, забывая о собственной,   которую дает гимнастика. 498 Чтобы быть покороче, я хочу воспользоваться   языком геометрии, и ты, я надеюсь, сможешь за мною уследить: как украшение тела относится к   гимнастике, так софистика относится к искусству   законодателя, и как поварское дело — к врачеванию, так   красноречие — к правосудию. Я уже говорил, что по   природе меж ними существует различие, но вместе с тем они и близки друг другу, и потому софисты и ораторы топчутся в полном замешательстве вокруг одного и   того же и сами не знают толком, какой от них прок, и всем остальным это непонятно. Действительно, ведь если бы не душа владычествовала над телом, а само оно над собою, и если бы не душою различали и отделяли поварское дело от врачевания, но тело судило бы само, пользуясь лишь меркою собственных радостей, то было бы в точности по слову Анаксагора , друг мой Пол (ты ведь знаком с его учением) : все вещи смешались бы воедино — и то, что относится к врачеванию, к   здоровью, к поварскому делу, стало бы меж собою   неразличимо. Что я понимаю под красноречием, ты теперь   слышал: это как бы поварская сноровка не для тела, а для души.
Plato

если нет общения, нет и дружбы. Космос - дружба и общение

воздержная душа — это хорошая, тогда та, что наделена   противоположным свойством, будет дурной. Я говорю о душе   неразумной и невоздержной.— Совершенно верно.— А воздержный человек будет обходиться как должно и с богами и с людьми: ведь, поступая не так, как должно, он окажется уже невоздержным.— Да, непременно.— Но конечно, обходиться как должно с людьми — значит соблюдать справедливость, а с   богами — благочестие. А кто соблюдает справедливость и благочестие, тот непременно справедлив и   благочестив.— Да.— И непременно мужествен вдобавок.   Воздержный человек не станет ни гнаться за тем, что не должно, ни уклоняться от того, что должно, наоборот, и что-то преследуя, и от чего-то уклоняясь, он   исполнит свой долг — коснется ли дело людей или вещей, удовольствий или огорчений,— а если долг велит терпеть, будет стойко терпеть. Стало быть, Калликл,   воздержный человек — справедливый, мужественный и благочестивый, как мы с тобою выяснили,—   непременно будет безупречно хорошим, а хороший всегда поступает хорошо и достойно, и, поступая так, он   блажен и счастлив, меж тем как дурной, поступая скверно, несчастлив. Он-то и составит противоположность   воздержному — тот самый разнузданный, которого ты восхвалял. Вот как я полагаю, и, по-моему, это верно. А если верно, тогда тот, кто желает быть счастливым, пусть приучает себя к воздержности, пусть стремится к ней, а от разнузданности каждому из нас надо бежать со всех ног, и больше всего надо стараться, чтобы вообще не было надобности терпеть наказания, если же все-таки надобно — нам ли самим или кому из наших   близких, будь то частное лицо или целый город,— следует принять возмездие и кару: иначе виновному не бывать счастливым. Такою мне представляется цель, которую надо   видеть перед собой в течение жизни, и ради нее не щадить сил — ни своих, ни своего города, — чтобы   справедливость и воздержность стали спутницами каждого, кто ищет счастья; да, так надо поступать, а не давать волю необузданным желаниям, не торопиться их   утолять, потому что это нескончаемое зло, это значит вести жизнь разбойника. Подобный человек не может быть мил ни другим людям, ни богу, потому что он не способен к общению, а если нет общения, нет и дружбы. Мудрецы учат, Калликл, что небо и землю, богов и людей объединяют общение, дружба, порядочность, воздержность и высшая справедливость; по этой   причине они и зовут нашу Вселенную «космосом», а не   «беспорядком», друг мой, и не «бесчинством».